Санкт-Петербург
Общество

Александр Запесоцкий: Как я извинился перед кавказцем

Наш колумнист - ректор СПбГУП рассуждает о свободе, морали и ленинградцах-блокадниках
Наш колумнист – ректор СПбГУП рассуждает о свободе, морали и ленинградцах-блокадниках.

Наш колумнист – ректор СПбГУП рассуждает о свободе, морали и ленинградцах-блокадниках.

Трагическая судьба французских карикатуристов не сказала нам ничего нового о терроризме. В России видели террористов и похлеще. Но вот современное западное понимание свободы заставило призадуматься.

Папа римский Франциск высказал на днях мнение, что нельзя насмехаться над верой других людей. А английский премьер Дэвид Камерон возразил в ответ, что можно: «Думаю, в свободном обществе существует право оскорблять религиозные чувства других». Вот так. Дословно (Цитирую по РИА «Новости»).

Не знаю, как подобные вопросы трактуются у них в Англии с точки зрения формального права. Но кроме законов в любом обществе есть еще и мораль. Люблю Англию, многим в ее жизни восхищаюсь. Но подобные сентенции в устах лидера нации шокируют. Что это за мораль?

И вспомнился в этой связи случай из моей юности. В 1976 году, закончив Ленинградский институт точной механики и оптики, поехал я кататься на горных лыжах на Кавказ. И как-то, стоя на горе и поправляя крепление, получил сильный удар лыжей по руке от другого человека. Два слова вырвались мгновенно: «Твою мать!».

Поднимаю голову – вижу кавказского парнишку моих лет, который с сильным акцентом, но на вполне понятном русском языке объясняет, что я должен перед ним извиниться, поскольку обидел его маму. Объясняет как-то мрачно и на полном серьезе.

Наверное, имелась возможность поступить по-разному. Например, объяснить, что это он на меня наехал, и может дальше ехать вместе со своей матерью. Или посоветовать учить русский язык, поскольку о его личной маме я ничего не говорил. Можно было и просто ударить. Тем более, что физически к подобному я был подготовлен неплохо, да и свидетелей вокруг не было.

Но я извинился. И попросил его извиниться за неосторожную езду. Он это сделал, мы разъехались. Наверное, существовало много причин поступить иначе.

Однако, ничто подобное в голову не пришло. Просто видел, что человек оскорблен. А меня с детства учили, что оскорблять нехорошо. Видимо, Дэвида Камерона родители учили иначе?

Впрочем, мой личный опыт – не самое значительное в размышлениях на эту тему. Есть ориентиры посерьезнее. К примеру, работает у нас в университете Михаил Бобров, почетный гражданин Петербурга. У него – свой опыт межнациональных и межконфессиональных отношений.

В середине Отечественной войны он воевал на Кавказе. Дважды попадал под лавины. Казалось, безнадежно. Но товарищи спасали. Когда второй раз Миша падал по склону вместе с пластом снега, за ним следом бросился его командир-кавказец, схватил за ноги. Бобров в результате ушел глубоко, а командир – не очень. Потому и нашли, откопали. Пока лежали в снегу, стали беседовать друг с другом. «Кацо, похоже, нам конец», – говорит Михаил Михайлович. А товарищ отвечает: «Да нет, генацвали, мы еще на твоей свадьбе гулять будем…». И гуляли после войны.

Позднее, будучи в составе официальной делегации на Олимпийских играх в Риме, Бобров встретил среди иностранцев знакомое лицо. Но откуда знает человека, вспомнить не мог. Потом еще увиделись. Иностранец подошел: «Михаэль, ты меня не узнаешь?» – И напомнил историю знакомства.

Все было как в песне Владимира Высоцкого «Их надо сбросить с перевала». Только снизу на перевал по белейшему снегу шли немцы, отборные егеря – альпийские стрелки, а наши тот перевал защищали. Перебили немцев, но двух только ранили. Спустились к ним, перебинтовали и отнесли за несколько километров в ближайшую деревню. Как-то не сочли возможным поступить иначе. Потом пастухи-горцы этих фашистов подлечили и сдали в плен, где немецкий знакомец Михаэля и дожил до конца войны.

На Кавказ Бобров был направлен из блокадного Ленинграда. Там он в составе группы альпинистов маскировал золотые шпили соборов, чтобы лишить находящихся на Пулковских высотах фашистов ориентиров для прицельной стрельбы по городу. Работали на большой высоте, при морозе под 400, под огнем вражеских истребителей. А еды не было. Часть товарищей Михаила Михайловича погибла. Да и вообще в блокированном Ленинграде смерть мало кого жалела.

И после всего этого он на себе по снегу и высокогорью раненых немцев тащил. Приказа тащить не было. Была свобода выбора: пристрелить врага или спасти. Миша спасал. Боброву сегодня 91 год, последние 20 лет работаю вместе с ним. Знаю, что страданий и несправедливости в его жизни было много. И гадости ему делали ужасные. Но он никогда никого не оскорбил. Такое у него понимание свободы: никого не оскорблять.

Недавно был я на собрании жителей Фрунзенского района Петербурга. Там чествовали старушку-блокадницу. Она лично не воевала, девчонкой копала противотанковые траншеи. Ни один воевавший из жителей огромного района до наших дней уже не дожил. Каждый раз, когда вижу на работе Боброва, радуюсь. Пусть даже не работает, просто приходит. Хочу, чтобы наши студенты его видели, становились на него похожи, а не на Камерона, чтобы в душах студенческих укоренился запрет на оскорбление других людей. Потому, что если на Камерона они будут похожи, то окажется, что никакой я не ректор и не академик. Окажется, что жизнь моя прошла зря.