Премия Рунета-2020
Санкт-Петербург
-7°
Boom metrics
Общество5 мая 2015 18:05

Александр Запесоцкий: Непросто дружить с настоящим героем

Наш колумнист - ректор СПбГУП рассказывает о "хранителе ангела" Петропавловской крепости
Некоторые из тех, кому мы обязаны Победой 1945 года, работают среди нас сегодня.

Некоторые из тех, кому мы обязаны Победой 1945 года, работают среди нас сегодня.

Фото: Тимур ХАНОВ

Некоторые из тех, кому мы обязаны Победой 1945 года, работают среди нас сегодня. Считаю это счастьем. И хочу рассказать об одном из людей того великого поколения.

Больше 20 лет работаю вместе с настоящим героем, настоящей легендой – Михаилом Бобровым, вторым в истории современного Петербурга почетным гражданином города, удостоенным этого звания сразу вслед за академиком Лихачевым. Бобров – блестящий альпинист, профессионал высшей пробы. Во время войны он тренировал наших солдат, вышибавших с Кавказа немецких горных стрелков из дивизии «Эдельвейс». Дважды попадал в лавины. Участвовал в операции по сбросу гитлеровского флага с Эльбруса. Песня Высоцкого «Их надо сбросить с перевала» – прямо про его жизнь военной поры.

Почетным гражданином Санкт-Петербурга Бобров был избран за то, что в первую, самую трудную зиму блокады в составе группы военных альпинистов на 40­градусном морозе, под обстрелом фашистских истребителей закрасил маскировочной краской золотые шпили городских соборов. Тем самым альпинисты лишили фашистов ориентиров для прицельного артобстрела, который осуществлялся из тяжелых орудий с Пулковских высот. Когда Михаила Михайловича называют «хранителем ангела», имеется в виду ангел на шпиле Петропавловской крепости.

В свое время Бобров прожил несколько зимних месяцев в Петропавловском соборе, под лестницей. Оттуда он каждый день поднимался наверх, на мороз, под пули. С тех пор у Боброва есть персональный ключ от собора. Михаил Михайлович поднимается на шпиль довольно­таки часто в порядке тренировки. Первые метров сто там нужно идти по лестнице пешком. Шпиль сужается, и вы в итоге попадаете на маленькую площадку, снабженную крошечным люком наружу. Люк этот действительно очень небольшой, сантиметров 30–40. Чтобы подняться дальше, надо через него вылезти наружу и оказаться на весьма нешироком (примерно в три обхвата), граненом, практически вертикальном шпиле, на котором укреплены скобы. Если по ним подняться наверх еще метров пятнадцать, вы оказываетесь у подножия большого шара. Дальше путь ведет по лестнице с отрицательным наклоном. То есть надо по обычной стремянке ползти наверх как бы в подбрюшьи шара. Потом наступает облегчение (если оно не наступило раньше): по верхней части шара можно пройти к подножию ангела и насладиться в полном смысле слова захватывающим дух видом Петербурга.

Несколько раз в месяц Михаил Михайлович водит туда своих друзей. Не на шар, конечно, а до самой верхней внутренней площадки. Это интересный маршрут. Лифта нет, но так даже лучше. Успеваешь разглядеть тонкости старинной инженерии. К тому же по пути можно увидеть очень интересный механизм старинных курантов. Но самые сильные впечатления, конечно, наверху. Достаточно просто высунуть голову в люк и ею повертеть. Вам откроется ракурс, весьма необычный для горожанина, привыкшего ходить по земле. Самые смелые могут высунуть наружу все туловище и посидеть на подоконнике люка, оставив часть тела внутри. Бобров при этом страхует, за ноги придерживает. Меня туда Михаил Михайлович водил в компании телевизионщиков Сергея Шолохова и Александра Маслякова. Мы, конечно, все ребята бравые: головы высовывали, но сидеть на подоконнике никто не захотел.

Михаил Михайлович — необычный профессор. Он никогда не обращается к ректору по пустякам, заходит только с очень серьезными проблемами. Как­то раз приходит и говорит: «Уважаемый Александр Сергеевич! Через два месяца мы с друзьями идем на лыжах на Северный полюс. Пойдемте с нами!» Я ему отвечаю, что не могу: там же холодно очень, а я мерзнуть не люблю. К тому же медведи там дикие и на свободе. Опасно. Он расстраивается, уходит и вскоре возвращается с отмороженным носом. Потом нос проходит, и Михаил Михайлович зовет меня то ли на Эльбрус, то ли на Джомолунгму какую­то. Я вспоминаю пословицу про умного и гору, честно признаюсь, что боюсь высоты. Бобров смотрит на меня чистыми, непонимающими глазами и снова уходит, расстроенный. Так продолжалось много лет, пока коллега не пришел ко мне в очередной раз по важному вопросу. (Замечу, что в тот момент ему было лет восемьдесят).

Начал Михаил Михайлович издалека: а знаете ли Вы, Александр Сергеевич, что на шпиль Петропавловки скоро будут снова устанавливать ангела? Я знал, что ангела снимали с помощью вертолета, уносили на весьма сложный ремонт и скоро должны были водрузить назад. Конструкцию готовились закрепить на месте специально обученные рабочие­верхолазы.

— Так вот, — продолжал Михаил Михайлович, — кроме профессионалов на шпиль в этот торжественный момент должны еще подняться три любителя­альпиниста в отдельной связке.

— Да? — спросил я довольно­таки равнодушно, не подозревая подвоха. — И кто же это? — Тут Бобров оживился.

— Один из них — я, как горожанин, связанный с этим ангелом известной историей, другой — Собчак, как мэр города. А третий — Вы, Александр Сергеевич. — Тут я чуть не подпрыгнул: ну я­то с какой стати? Я­то к этому делу совершенно никакого отношения не имею! — А Вы, уважаемый Александр Сергеевич, должны подняться наверх как ректор лучшего гуманитарного университета нашего города, представитель интеллигенции и всех отраслей гуманитарного знания, виднейший представитель петербургской науки и культуры.

— Нет, я на шпиль не полезу. Меня там от страха кондрашка хватит.

А Бобров продолжает:

— Да нет, Вы не можете отказаться. Там же будут вести съемку телеканалы со всего мира. Я уже все с дирекцией Петропавловской крепости согласовал и с Собчаком обо всем договорился!

И тут я просто вжимаюсь в кресло: после последних слов Михаила Михайловича отказаться мне действительно невозможно. Ну посудите сами: Бобров и Собчак — опытные, бывалые альпинисты. Ранее, будучи сослуживцами в Госуниверситете, они вместе немало тренировались, лазали по скалам. Теперь два таких супермена предлагают мне пойти с ними на восхождение в связке. Это одна из самых высших форм уважения в мире настоящих мужчин. Значит, они выказывают мне такое уважение, а я им в ответ должен объяснять, что очень высоты боюсь? Нет, на такое я не способен. Лучше пусть меня кондрашка хватит, чем так опозорюсь. Все это понимаю мгновенно и говорю Боброву, что согласен. Только надо несколько тренировок устроить, поскольку альпинистский опыт у меня нулевой. На том и порешили.

День, в который случилась тренировка, помню в мельчайших подробностях. Теперь вообще очень хорошо понимаю, что чувствовали гладиаторы, выкрикивая Цезарю: «Идущие на смерть приветствуют тебя!» Я надел свой лучший, необычайной красоты спортивный костюм и сел в служебную машину. Был октябрьский солнечный день. Злополучный шпиль виднелся издалека. Я вспомнил рассказ Боброва о знаменитом покорителе семитысячников, носившем высший в среде альпинистов титул «Снежный Барс». Барсу на шпиле Петропавловки пальцы от скоб отгибали плоскогубцами — их от ужаса свело судорогой. Без плоскогубцев было не спуститься.

Мы с Бобровым поднялись на верхнюю площадку шпиля. Он обвязал меня какими­то сомнительными, жиденькими веревками и предложил лезть наружу. Вылез. Было холодно и страшно. Я немножко постоял на скобах и заполз обратно в люк. Подумал о том, что без связки с Собчаком и Бобровым наверх не полезу точно. Чтобы совершить над собой такое чудовищное насилие, надо загнать себя в совсем безвыходное положение.

На следующее утро я позвонил мэру, напомнил ему о предстоящем восхождении и пригласил на тренировку. И в этот момент случилось чудо: «Знаете, Александр Сергеевич, мне очень хотелось пойти на шпиль с Вами. Но не получается. Есть некоторые проблемы с сердцем. И врач запретил мне этот подъем», — сказал Анатолий Собчак. Я сразу понял, о каком враче идет речь. Его звали Людмила Борисовна Нарусова. Собчак с Бобровым как­то раньше, довольно­таки давно, уже собирались подняться к ангелу. Нарусова тогда была месяце на седьмом беременности, вынашивала дочь. Узнав про планируемое восхождение, сказала коротко: «Поднимайся, если сможешь перешагнуть через мой живот». И в этот раз, думаю, произошло нечто подобное. Никогда — ни до, ни после этого эпизода — я не испытывал к Людмиле Борисовне столь теплых чувств, как в тот момент.

…Сегодня, в преддверие 70-летия Великой Победы, я вспоминаю тот случай и думаю о 17-летних детях, которые в 1941 году закрашивали шпиль и ангела под пулеметным огнем фашистских истребителей. 40 градусов мороз, много недель без еды. Как они это смогли, как выстояли и победили? Видимо, было в их жизни что-то важное, ради чего превозмогали страх и мучения, шли на смертельный риск. Более важное для них, чем собственная жизнь.

Сколько смогу – буду об этом рассказывать нашим студентам. Возможно, это самое главное, что должен делать ректор.