Премия Рунета-2020
Санкт-Петербург
Звезды31 мая 2021 12:20

Гузель Яхина: «Когда поставить точку, знаешь в самом начале»

В студии радио «Комсомольская правда» в Петербурге» (92.0 FM) побывала известный автор. Писатель, получившая массу престижных литературных премий, рассказала о своем непростом творчестве
Гузель Яхина - автор трех нашумевших романов «Зулейха открывает глаза», «Дети мои» и «Эшелон на Самарканд».

Гузель Яхина - автор трех нашумевших романов «Зулейха открывает глаза», «Дети мои» и «Эшелон на Самарканд».

Фото: Ольга МАРКИНА

- Как вы относитесь к шумихе вокруг вашего имени?

- Стараюсь оставлять все это за дверью, когда вхожу в дом. А выступаю я с удовольствием, мне нравится рассказывать о своих книгах, все остальное происходит параллельно в моей жизни.

- Романисты во все времена писали много рассказов и издавали сборники, а вы пишите исключительно романы. Это запрос души или требования издательств?

- Нет, нет, никаких требований издательства не предъявляют. Наоборот. Вот только что говорили с Еленой Даниловной Шубиной о том, что было бы хорошо сделать сборник рассказов, на этом немного и отдохнуть, и попробовать себя в другой, короткой форме. Но знаете, есть всего два рассказа, которые мне нравятся из четырех мной написанных. Я не знаю, как это работает. Возможно, устройство сознания или какие-то сильные амбиции, но каждый раз, когда возникает интересная тема, из нее хочется вырастить нечто большее и как-то не укладываюсь я в короткий формат. Разбег и размах хочется большой сделать. Пока не пишутся рассказы. Получились три романа. Каждый примерно по три года писался. Такой шаг я соблюдаю и воспринимаю его, как напряженное движение вперед. Пока такой темп держу, не знаю получится ли удерживать его в дальнейшем. Но тем не менее тексты рождаются. Первый роман «Зулейха открывает глаза» вышел в 2015 году в апреле, второй – «Дети мои» в мае 2018-го и «Эшелон на Самарканд» в марте 2021-го.

- Вы дисциплинированный человек? Как работаете? Все-таки три года для романа - это не так уж и много.

- Нет четкого графика. Есть периоды после выхода книги очень эмоциональные и волнительные. Длятся они несколько месяцев. Встречи с читателями, высказывания критиков и так далее. В это время ничего не пишу. Потом, после короткого передыха можно подумать о какой-то теме, попробовать с этой темой пожить. Это очень серьезный, концентрированный и решающий момент. И он самый важный. Когда тема выбрана, начинается сбор материала и тогда уже нужна дисциплина, сила воли и размеренный темп. Каждое утро нужно вставать, садится за стол или идти в библиотеку, читать, складывать историю, расписывать.

- А как вы понимаете, что роман закончен?

- Я начинаю роман с пониманием того, куда арка героя развивается и где она закончится. Это самое важное, что выписывается в тексте. Создавая первый абзац, я примерно понимаю, когда будет конец и каким он будет. Когда поставить точку, знаешь в самом начале. Главное выписать эту арку так, чтобы она была максимально эмоциональной и интересной для читателя.

- У вас есть какие-то схемы, трехактные структуры, как сценаристы себе расчерчивают план или у вас все по наитию происходит?

- Конечно, есть. Не только трехактные, там уже столько вариантов этих структур. Есть трехактные, есть восьмиактные, есть очень много разных подходов к жанру и способов его развития. Очень много структурных вещей, которые в общем-то доступны, их можно прочитать в учебниках или пойти на специализированные курсы. Я в сценарной школе о них узнала. Это инструментарий, который может работать, но скорее для проверки того, что ты сочинил. Это камертон для того, чтобы структуру нарисовать, выстроить, сплести максимально красиво. По наитию не получится. У меня все три романа исторические и в них необходимо было совместить большую историю с историей маленького человека.

- Много ли в ваших произведениях исторической правды?

- Создавая исторический роман, автор никому ничего не должен. Он сам определяет, то соотношение вымысла и исторической правды, которое он в текст закладывает. Вот, например, в романе «Дети мои», я с самого начала понимала, что будет большой пласт немецкой мифологии и именно она предала всему повествованию сказочный оттенок. Но внутри этого мифа закопано много мелких кусочков правды. Вся фактура, все детали быта, пословицы, кулинарные и медицинские рецепты. Или те мифы, которые заложены в романе, например, тот календарь, который ведет Бах, тоже отсылают к конкретным историческим фактам. Если в этом календаре присутствуют сказочные названия «Год разрушенных домов», «Год большой лжи», «Год большой воды» и так далее, это тоже отсылки к конкретным историческим событиям. То есть можно взять исторические факты, запаковать их в миф и рассказать языком мифа.

Или пример из моего последнего романа «Эшелон на Самарканд». В нем тоже много исторической правды, потому что самые маленькие детали взяты их документов архивных и из архива республики Татарстан. Начиная с того, что в 1923 году на каждого беспризорного ребенка в детдоме выделялся 1 рубль в неделю. Или рецепты хлеба, или способы, как люди унимали голод. Роман о голоде в Поволжье. Историческая правда в этом героическом мифе тесно переплетена с вымыслом. Для меня данный сюжет о начальнике эшелона, который вывозит из Казани пять сотен голодающих детей, чтобы доставить их в хлебный Самарканд. Притчевый сюжет заканчивается более-менее хорошо и это для меня правда художественная.

- Какая часть вашей личной семейной истории выписана в «Эшелоне на Самарканд»?

- Очень небольшая, но важная. Дедушка мой по линии отца, его звали Загрей родился в 1909 году и действительно был казанским беспризорником. Его вместе с ребятами, такими же уличными, как и он в начале 20-х отправили в Туркестан, где он провел несколько лет и спасся. Он об этом рассказывал совсем чуть-чуть. Половина детей эшелона умерли в пути и остались лежать вдоль железной дороги. Я всегда держала в голове этот сюжет для написания романа и он стал магистралью. Потому что перемещение, путешествие, приключение придает динамику сюжету, плюс возможность показать всю страну. Эшелон едет четыре тысячи верст по половине советской страны и таким образом можно расширить географические рамки голода. Вот это все вместе привело меня к решению сделать сюжет эшелона главным.

Студию радио «Комсомольская правда» посетила Гузель Яхина.

Студию радио «Комсомольская правда» посетила Гузель Яхина.

Фото: Ольга МАРКИНА

- Правда, что ваш дедушка был ярым коммунистом?

- Да, он прожил очень яркую, долгую жизнь и служил коммунистической идее. Он считал, что государство его спасло. Дело в том, что его отдали из семьи в детский дом. То есть живые родители, у которых было много детей, отдали его в детский дом. После 1917 года начались голодные времена, и они просто не могли прокормить всех. И по тем временам считалось обычным делом, отдать ребенка в детский дом, чтобы ребенок выжил. Дедушка знал, что его семья жива, знал, что его отдали. А государство приняло, накормило. Потом, когда он сбежал и бродяжил, государство его поймало, отправило в Туркестан и опять спасло. Таким образом он считал, что обязан всем этой стране.

- Именно поэтому вас привлекает история раннего СССР?

- Меня очень привлекают первые годы, первые десятилетия советского союза. Мне действительно интересно, что было с тем поколением, родившихся в 10-е, 20-е годы. Это то поколение, которое лично мне очень много дало. У меня были бабушки и дедушки с обеих сторон, и они много мною занимались. И я теперь уже понимаю, как много мне это дало. Каким разнообразным было мое детство, какие разные были дома, как много в меня было вложено любви и разного отношения к миру. Поэтому мне хочется больше узнать, понять то время, когда эти люди родились, когда они взрослели, потому что очень многое от них есть во мне.

- Что вас поразило из фактов до глубины души из тех документов, которые вы находили в архиве?

- Изначально была задумка сделать повесть о мальчишках беспризорных, но потом я поняла, что голод определял все в стране, и жизнь беспризорников в том числе. Стало понятно, что надо писать роман о голоде, как таковом. Поначалу меня сражал каждый документ. Например, отчеты инспекторов детских домов. Написано цветным карандашом о том, что дети несколько месяцев лежали в холодном еле отапливаемом помещении, их не поили, потому что не было водопровода. Они выламывали стекла и выгребали снег снаружи, чтобы пить. И когда инспекторы пришли в это набитое битком помещение, дети стали хором кричать: «Хотим в баню, хотим пить». Вот это вещи, которые спокойно читать невозможно. Или отчет инспектора, который обходит квартиры и проверяет семьи, признанные голодающими. Проверяющий очень буднично описывает, что в квартире нет мебели, вся распродана. Что стоят горшки с теплой соломой, которую варили. Что мужчины ходят в женских юбках, потому что распухшие ноги в брюки не помещаются. По началу просто холодеешь. Трудно представить, что такое могло быть. Но постепенно происходит привыкание. В какой-то момент я поймала себя на том, что самые страшные факты, например об убийствах, о том, как дети убивали друг друга, перестают поражать. Они вдруг становятся чем-то обыденным. Это было очень неприятно про себя понять. Но стало ясно, что люди, которые жили тогда, тоже ведь к этому привыкали. Они не могли постоянно сохранять остроту восприятия и ужасаться тому, что с ними происходит. Они воспринимали страшные, на наш взгляд, вещи, как нечто обыкновенное.

- Включались защитные механизмы.

- Именно, потому что невозможно постоянно жить в состоянии ужаса. Вот это было для меня большим открытием и знанием о своей душе. Голод длился тогда лет пять или шесть и большинство детей не знали, что бывает как-то по- другому. В романе я попыталась это показать. С одной стороны – взгляд детей, которые воспринимают голодное время, как самое обыкновенное. Они его творение. Для них голод был всегда и будет всегда. С другой – взгляд взрослых, которые воспринимают голод, как не норму, как трагедию и пытаются бороться.

- Вы сейчас рассказываете о жутких вещах. Читая рецензии на вашу книгу, я столкнулась с формулировками: увлекательный, приключенческий роман. А в одной из рецензий даже встретился термин красный истерн. Не приходится ли вам сталкиваться с обвинениями в беллетризации трагедии. Что отвечаете в таких случаях?

- Приходится и очень часто приходится. На самом деле, красный истерн, это мое выражение, я так назвала свой роман. У меня была задача совместить серьезный правдивый рассказ о событиях и уважению темы голода, но не отталкивающий при этом читателей. Как написать текст о массовом голоде, чтобы люди захотели его читать и не испугались взять его в руки? Поэтому жанр приключенческий. А красный истерн, потому что все происходит в красной России. Инерция интереса по идее должна сработать и протащить через тяжелые главы.

- Какими-то эпизодами пришлось пожертвовать в процессе?

- Ушло в корзину многое, что было написано поначалу. Вход в роман всегда тяжелый. Пока создашь те первые 25-50 страниц, которые вовлекают в текст, которые бы сразу примагничивали внимание читателя. Например, эпизод происходящий в Бузылуке, когда начальник эшелона хоронит 13 умерших детей и получает нервный срыв. Для того, чтобы заставить себя написать об этом, я приготовила заранее абзац о том, как остальные лежачие в вагоне остались живы, несмотря на тяжелые условия и предсказания докторов. И всю главу я шла к этому абзацу. То есть зажгла для себя фонарик. К этому фонарику через темноту пробивалась. Написала главу, а уже на этапе редакторской вычитки романа, много времени спустя, очень чуткий редактор Галина Павловна Беляева сказала: «Слушайте, а этот абзац какой-то вставной, давайте его отрежем, будет лучше». И осталась чистая глава без этого абзаца, но он позволил мне эту главу написать.

- Понятно, что в тексте все можно изменить. А довольны вы экранизацией своего первого романа, которая вышла год назад?

- Да, я довольна экранизацией вполне. Мне было важно, чтобы в картине было уважение к теме раскулачивания, к теме кулацкой ссылки. И оно есть. Не просто любовь татарки и русского парня где-то там в Сибири, а о том, как миллионы людей сосланы и эти цифры называют в самом начале фильма.

- Но это же другой художественный вымысел.

- Дело в том, что мне помогает мое сценарное образование. Я понимаю, что кино - совсем другое искусство. Нельзя и вредно сравнивать кино и литературу. На петербургском книжном салоне была по этому поводу очень интересная панельная дискуссия. Там присутствовали Алексей Герман и Антон Долин. Мы, как раз говорили полтора часа о том, что невозможно и не нужно этого делать. Я понимаю, насколько сложно адаптировать для фильма литературный текст. И есть правило, которому учат в сценарных школах – чем лучше текст, тем сложнее его экранизировать. Чем хуже, тем легче.

- Экранизация «Эшелона на Самарканд» будет?

- Не знаю, этот вопрос не ко мне. Никакого договора пока нет, есть разговоры. Но люди из мира кино понимают, что разговоры могут вестись долго и ни к чему не привести. Поэтому пока не отвечу.

СЛУШАТЬ ПОДКАСТ