На Волковском кладбище умерших ленинградцев хоронили за полкило хлеба и 150 рублей

В материале использованы воспоминания Михаила Белошапки, Ольги Саренок, Валентины Базановой, материалы с сайта gov.spb.ru, world-war.ru. Автор благодарит за помощь в подготовке материала коллектив музея-библиотеки «Книги блокадного Ленинграда».

Город в огне

Когда замкнулось кольцо блокады, Фрунзенский район оказался под вражеским огнем. Бомбили не только с воздуха - долетали и обычные снаряды из Колпино и Пушкина. На многих улицах были разрушены почти все дома. Стреляли в станцию Витебская-Сортировочная, нефтехранилища и нефтезавод имени Шаумяна. Разрушены были склады железной дороги. Постоянно бомбили и улицу Салова - фашисты метили в нефтебазу «Красный нефтяник». Одна из бомб все-таки достигла своей цели - в 1943 году здание загорелось.

Павел Лукницкий в своей книге «Ленинград действует» так описывал первые бомбежки:

«8 сентября. Во дворе дома на Боровой в маленьком скверике резвились дети. Все было тихо и мирно вокруг. В ясном предвечернем небе плыли кучевые белые облака. В семь вечера вдруг тревожные гудки паровозов, голос по радио, ставший уже привычным: «Воздушная тревога!» Но, в отличие от прошлых тревог, не где-то там, вдали, а тут же, перед окном, сразу со всех сторон загрохотали зенитки, среди заводских корпусов видны быстрые, как молнии, взблески, и прямо перед глазами вспухают белые клубки разрывов.

И сразу же вся железная дорога, проходящая мимо дома и видимая до Витебского вокзала, покрылась светляками сброшенных зажигательных бомб. Они горят ослепительно - много десятков одновременно. Другие бомбы упали рядом, вокруг нашего дома и по всему району. Начались пожары, огромные облака дыма взвились, клубясь и соединяясь.

Опасаясь, что бомбы попадут в расположенный рядом газовый завод, - и тогда всем тут не уцелеть, - я спустился во двор. Стоял здесь, приглядев ящики с песком, лопаты - все, чем можно тушить зажигательные бомбы. В такой же полной готовности вокруг скопилось множество жильцов дома, не пожелавших отправиться в убежище. Никакой паники я не заметил - ни слез, ни растерянности. Все разговаривали спокойно, женщин было много, мужчин почти не было - в доме живут железнодорожники, в этот час большинство из них на работе. Волновалась только одна женщина, чья пятилетняя девочка была в момент объявления тревоги во дворе и куда-то исчезла. Стали мы искать девочку, она нашлась, и мать, обнимая ее, успокоилась».

Ни на день не утихали пожары на Расстанной улице. После одного из налетов во дворе дома № 9 долго оставалась большая воронка. В дом № 16 попала бомба, но не взорвалась, а застряла в перекрытиях. Она пролежала там до конца войны.

- Мы целыми днями тушили зажигательные бомбы, - вспоминает блокадник, житель улицы Салова Михаил Белошапка. - Я сам участвовал в тушении более ста «зажигалок». Было страшно, и мы прятались в щели - специальные площадки, вырытые в земле на глубину два метра. Извилистые, как канавы. А сверху закрывали их досками - от осколков. Помню, как в первый раз увидел бомбу. Такой свист был, такой вой! Казалось, что она летела прямо на нас. Буквально в трехстах метрах от нас взорвался маленький домик около 360-й школы! Так начиналась война. Потом к бомбежкам мы стали привыкать, но по ночам, когда летали самолеты, все равно, не спали.

На кладбище на трамвае

(Растанный пер., 7А)

Вместе с осенью 1941 года в Ленинград пришла смерть. Мирные жители гибли один за другим. От бомбежек, от голода… от войны. Первые массовые захоронения появились во Фрунзенском районе, на Волковском кладбище.

Даниил Гранин так описывал это страшное зрелище: «Из машины трупы кидали в траншею. Трупы были легкие, скелеты обтянуты кожей. Я смотрел, как подъехал еще один грузовик, доверху наваленный мертвецами. Их подбирали на улицах, в подъездах, были завернутые в простыни, у родных не хватало сил дотащить их до кладбища. Голодная смерть тихая, что-то они шептали на прощание и уходили. Невыносимо было смотреть на детские трупики. По дороге к кладбищу, на Расстанной улице, стояли брошенные саночки с привязанными к ним телами. Много мертвых лежало у входа на кладбище. Смотритель рассказал про женщину, на вид старушку, она добрела сюда помереть, чтобы не доставлять хлопот семье своей».

Увы, но желающих нажиться на чужом горе и здесь хватало. За то, чтобы похоронить своих родных по-человечески, а не просто бросить у кладбищенской ограды, приходилось платить, причем не только деньгами, но и самой большой ценностью - хлебом.

«В субботу обещали выкопать могилу на Волковском кладбище за 500 грамм хлеба и 150 рублей, - такую запись сделала в своем дневнике 18 декабря 1941 года тогда еще совсем юная девушка Валя Базанова. - Дворник, если будут доски, за табак сделает гроб, и я повезу гроб на санках на Волковское кладбище».

Сюда же в 1942-м увезли и умершую сестру блокадницы Людмилы Михалевой. Девушку просто завернули в простыню. Эта картина навсегда врезалась в память десятилетней Люды:

«Помню, как штабелями лежали люди, зашитые в простыни с одной и с другой стороны. Как стояли две машины, и мужчины вилами брали за простыни, за что попадет, и увозили хоронить на братские могилы».

Кстати, здесь было кольцо у одного из трамвайных маршрутов - № 4. Он и в блокадные годы ходил по маршруту остров Голодай (сейчас остров Декабристов) - Волковское кладбище. Даже в самые тяжелые годы ленинградцы не теряли чувство юмора, и нередко можно было слышать на разрушенных улицах такой диалог:

- Как поживаешь?

- Как четвертый трамвай: поГолодаю, поГолодаю - и на Волково.

Учеба на огневом рубеже

(Тамбовская ул., 17)

От линии фронта до средней школы № 367 на Тамбовской улице было не больше пяти километров. Тем не менее, когда все другие учебные заведения закрыли, она продолжала работать. Все девятьсот дней блокады сюда на занятия приходили ученики.

Первый звонок в 1941 году прозвучал на два месяца позже обычного - 3 ноября. За парты сели ученики десяти классов - четырех седьмых, восьмого, девятого и десятого. Малышей не было вообще.

Вместо звонка на перемену занятия прерывали сирены. Воздушная тревога загоняла всех в бомбоубежище. Через некоторое время, когда верхние этажи здания сильно пострадали, и учиться в здании стало невозможно, решили: будем заниматься под землей. Но в бомбоубежище было жутко холодно. Тогда пришел приказ «сверху»: школу закрыть.

Из дневника школьника Миши Тихомирова: «Едим два раза в день: утром и вечером. Каждый день суп с хряпой или с чем-нибудь другим (довольно жидкий). До последнего времени пекли лепешки и варили кашу из дуранды (теперь она кончается). Закупили около 5 килограммов столярного клея, варим из него желе (плитка на один раз) с лавровым листом и едим с горчицей…Вообще мы страшно похудели, в ногах и теле слабость, которая особенно чувствуется после пилки дров, ходьбы. Тело все время зябнет, пустяковые царапины и ожоги не заживают долго»

Однако прекратить занятия для ребят и их педагогов означало одно - сдаться. А надо было держаться до победы.

Из холодного подземелья вернулись в не менее холодные классы. Окна заколотили фанерой, оставив только по одному застекленному отверстию. Счастьем были чугунные печки буржуйки, которые под Новый год подарил своим подшефным один из заводов. Вокруг каждой печки рассаживались школьники. Несколько часов им было тепло.Осенью 1943 года школу посетил корреспондент лондонской газеты «Санди Таймс» Александр Верт. Он был поражен мужеством учителей и учеников, которые пережили первую блокадную зиму, сдавали выпускные экзамены летом 1942 года. Отрывки из сочинений школьников вошли в книгу Верта «Россия в войне 1941-1945 годов».

Сто тысяч за уборку

Печальный опыт первой блокадной зимы не прошел для городских руководителей даром. Осенью 42-го они объявили соцсоревнование между районами. Необходимо было позаботиться о том, чтобы во всех жилых домах было отопление, работал водопровод и канализация. Дома, бомбо- и газоубежища должны были тщательно охранять от вражеских налетов и пожаров. Квартиры, лестницы, улицы требовалось вычистить, организовать бесперебойную работу домовых учреждений, прачечных, бань. Не забыли и о просветительской работе, ее надо было вести бесперебойно.

Фрунзенский район стал первым в этом соревновании. Победителю вручили сто тысяч рублей и переходящее знамя.

Честь выше голода

Сегодня есть много свидетельств того, что многие из жителей осажденного Ленинграда поворачивали трагедию в свою пользу. Зарабатывали на похоронах, не гнушались обчищать тела на улицах. Но, к счастью, гораздо больше было совсем других поступков. Наверное, они и помогли жителям голодающего города не превратиться в одичавших зверей, дерущихся за хлеб - почти единственный продукт питания в то время.

Один такой пример зафиксировал уполномоченный Госкомитета обороны по обеспечению продовольствием Ленинграда и Ленинградского фронта Дмитрий Павлов в конце декабря 1941 года:

«Шофер грузовой машины, объезжая сугробы, спешил доставить свежевыпеченный хлеб к открытию магазинов. На углу Расстанной и Лиговки, вблизи грузовика разорвался снаряд. Переднюю часть кузова, как косой срезало, буханки хлеба рассыпались по мостовой, шофера убило осколком. Условия для хищения благоприятные, некому и не с кого спросить. Прохожие заметив, что хлеб никем не охраняется, подняли тревогу, окружили место катастрофы и до тех пор не уходили, пока не приехала другая машина с экспедитором хлебозавода. Буханки были собраны и доставлены в магазины. Голодные люди охранявшие машину с хлебом, испытывали неодолимую потребность в еде, однако, никто не позволил себе взять и куска хлеба. Кто знает, может быть, вскоре многие из них умерли от голода».

Железный комбат

Десятки тысяч ленинградцев в первые дни войны уходили добровольцами на защиту родного города. Среди них была и Фрунзенская дивизия. 1-й стрелковый и артиллерийский полки, командование дивизии и ее службы - саперы, связисты, разведчики, медицинский батальон - были набраны из добровольцев, жителей Фрунзенского района. Еще два стрелковых полка, дополнивших дивизию, были сформированы в Приморском и Выборгском районах. Всего же в дивизии, которой присвоили номер «три», насчитывалось 10094 бойца. Возглавил ее бывший учитель физики, участник войны с белофиннами Василий Нетреба. Про него были сложены стихи:

Не раз его руку враги испытали,

Громил он и будет громить их стократ.

Он - мастер штыка и стреляющей стали,

Василий Нетреба, советский комбат.

Наверно, он слово особое знает,

И, кажется, летчики крепче бомбят,

Когда пехотинцев в атаку бросает

Василий Нетреба, железный комбат.

В июле 1941 года основную часть дивизии срочно перебросили в Олонецкий район Карелии на помощь частям Красной Армии, которые сдерживали в ожесточенных боях наступающие вражеские войска, а 1-му стрелковому полку предстояло выйти на защиту Лужского рубежа. 25 июля полк прибыл на берега Луги. Линия обороны, которую предстояло защищать ополченцам, протянулась на 27 километров.Шел четвертый месяц войны. Враг уже вплотную подошел к Луге. К этому времени в штаб полка пришел приказ оставить занимаемые позиции. Под огнем превосходящих сил противника пробивались ополченцы из окружения. 5 октября они вернулись в Ленинград, где находились около трех недель. В конце сентября полк участвовал в боях под Урицком. Позже его остатки были включены в другие части. Добровольцы сделали все что могли, защищая родную землю. Многие из них отдали за нее жизнь.

ЦИФРА

10957 ленинградцев

умерли в квартирах домов Фрунзенского района только за январь-февраль 1942 года. За время блокады было полностью разрушено 72 жилых дома.

ДОСЛОВНО

Из воспоминаний о войне

Михаил Белошапка, блокадник:«Самое страшное было - эти сто двадцать пять грамм хлеба. А бывало, что и по три дня подряд во рту не было ни кусочка: замерзала вода на хлебозаводе. Морозы были большие. Пока везли воду - она замерзала. Мы жили втроем - я, старшая сестра и мама. Маме побольше кусочек хлеба полагался, нам - поменьше. Брали пол-литровую кружку воды и крошили туда хлеб. Добавляли чуть-чуть конопляного масла и делали суп. Больше есть было нечего. Однажды я три дня ничего не ел, качало. С утра попил водичку и пошел за хлебом. А там очередь. Да и если привезут - не всем хватит. Но хлеб получил, и за предыдущие три дня тоже. Принес домой три порции хлеба, и мы договорились: две съедим, а одну на завтра оставим. Одну порцию убрали, и в восемь- девять часов легли при коптилке спать: электричества не было. Но не спится, есть хочется. Это было тогда единственное желание. Все мысли были о еде. Наедался я только во сне, когда сон видел. И вот я говорю маме: «Давай отрежем кусочек!». А она как будто этого ждала, давай, отвечает. И так, пока не съели весь хлеб, не успокоились. Очень он вкусный был!»

Ольга Саренок, заведующая детдомом:«В начале февраля 1942 года меня вызвали в райком партии Фрунзенского района для организации детского дома. Выделили помещение бывшей школы № 320 на улице Правды, 20. Запасшись грозной бумагой от председателя райсовета Мартынова, я отправилась на улицу Правды к управляющей домом. Она встретила меня враждебно:

- Не будет здесь детского дома рядом с интеллигентными жильцами!

Я приготовилась вынуть мою бумагу, но тут пришел мальчик с просьбой выдать ему справку о том, что у него умерли папа и мама. И тогда я сказала:

- Будет здесь детский дом! Вот для таких детей!

Управляющая притихла. Моя бумажка осталась в сумке.

23 февраля мы приняли первых двенадцать детей. Эту дату можно считать открытием детского дома.

…В доме было холодно, как на улице. Зима стояла жестокая. Морозы в эту зиму доходили до сорока градусов. От эвакопункта нам остались разруха, свалка, грязь и вонь. Все стекла были выбиты. Дом промерз.

Прежде всего, нужно было очистить помещение, чтобы предотвратить эпидемии, и согреть его, чтобы в нем стало можно жить. Как отопить наше промерзшее здание, где найти дрова? Дрова оказались недалеко, на Расстанной улице. Надо было только их выпилить из разбомбленных домов, где на разных этажах торчали деревянные балки. Это была тяжелая и опасная работа. Среди разваленных стен, битого бетона и кирпича самоотверженно работали молодые девушки, наши воспитатели: сестры Ксеня и Лена Галченковы, сестры Вера и Люся Роговы, Наташа Попченко и Люся Чидина. Лена Галченкова однажды чуть не сорвалась, чуть не убилась, когда пилила на втором этаже.

Когда напилили много, Лена придумала:

- Давайте все грузовики, проходящие по Растанной, останавливать и просить подвезти.

Я сказала:

- А вы не просите, а требуйте. Говорите, что есть приказ председателя Ленгорисполкома Коновалова, чтобы каждая проходящая машина доставляла дрова для детдома на Правду. В случае чего валите на меня. А я уж разберусь».