Когда заканчивались обстрелы, в Ленинграде звучала музыка

Там пострадал буквально каждый дом. Враг понимал, что Невский проспект - это хребет города. Вот и старался его переломить, а вместе - с ним сопротивление ленинградцев.

Гамак для Смольного

Чтобы сбить с толку вражескую авиацию, центр Ленинграда начали маскировать с первых дней войны. Например, к июлю 1941 года Смольный, где было сосредоточено все руководство городом и фронтом, изменился до неузнаваемости. Архитектору Александру Гагелло поручили придумать, как скрыть характерную П-образную форму здания. К крыше под углом в 45 градусов подвесили маскировочные сети. Но их не хватало, пришлось использовать даже гамаки. Одно крыло накрыли брезентом с нарисованными на нем кронами деревьев. А кровлю и стены со стороны Невы покрасили под цвет сада.

Генерал-лейтенант Александр Сухомлин позднее вспоминал:

- Я вышел из машины, показываю пропуск, спрашиваю: «Я у Смольного?» - «Да, у Смольного», - отвечают мне. Я много знал и сам работал в области маскировки, но то, что сделали со Смольным, меня изумило.

О том, что камуфляж удался, говорит тот факт, что ни на главное здание, ни на собор не упала ни одна бомба или снаряд.

Старейший в Ленинграде памятник - Петру I у Михайловского замка - летом 1941 года был помещен в ящик из досок и обложен мешками с песком. Вокруг Александровской колонны построили защитные леса. Знаменитых коней с Аничкова моста сняли и закопали в землю во дворе Дворца пионеров. Так же точно поступили со скульптурами Летнего сада. А вот памятники полководцам Кутузову, Суворову и Барклаю де Толли укрывать не стали. Считается, что это было сделано специально - для поднятия морального духа ленинградцев.

Храмы для мертвых и для живых

Начавшаяся война, можно сказать, спасла храм Спаса на Крови. Еще в 1938 году был поднят вопрос о его сносе, и в 1941-м планировалось провести взрывные работы. Вокруг такого решения было много споров, но победила точка зрения, что псевдорусский стиль церкви не соответствует европейскому лицу города. К счастью, снос был отложен. А пустовавший храм приспособили под морг. Помещение не отапливалось, кроме того, стекла были выбиты при первых же бомбежках, поэтому здесь стоял пронизывающий холод. Кстати, не только Спас на Крови использовался как морг, подобная функция была и у Троицкого собора.

То ли из-за того, что храм подлежал сносу, то ли потому, что на него просто не хватило сил, Спас на Крови не стали маскировать. Но его словно хранила высшая сила. Конечно, он сильно пострадал от осколочных ранений, но ни одна бомба не разорвалась на его территории. Впрочем, одно попадание было: зимой 1941-42 года во время обстрела в центральный купол попал снаряд. Но каким-то чудом он не разорвался. Его обнаружили лишь в шестидесятых годах. Верхолазы осматривали луковки и увидели пробоину. Когда заглянули в нее - ахнули: большой тяжелый снаряд лежал на тонкой перегородке мозаичного купола.

- Видимо, он упал «на излете», как бы плашмя, - предположил сапер Виктор Демидов, который проводил операцию по разминированию. - Потому что взрыватель находился в передней части снаряда, и если бы он коснулся купола «носом», обязательно бы взорвался.

Чтобы достать снаряд, было решено разобрать шесть квадратных метров мозаики в районе руки Иисуса. Через эту дыру на тросах смертельно опасную находку спустили с 45-метровой высоты и обезвредили.

Несмотря на то что храм не действовал с 1930 года, к нему в блокаду шли люди. У мозаичного распятия на западной стороне они молились и оставляли записочки с просьбами. Несли их и в Александро-Невскую лавру. Во время войны службы там не шли.

Зато в 1942 году было решено открыть для посещения могилы великих русских полководцев. В Троицком соборе покоились мощи Александра Невского, а в Нижней Благовещенской церкви был похоронен Суворов. Там приносили присягу отправлявшиеся на фронт бойцы. Правда, христианскую символику постарались замаскировать: ленинградские художники оформили могилы в советской стилистике.

А еще в лавре был детприемник. Сюда привозили и приносили осиротевших детей, подобранных на улицах, найденных в пустых квартирах. Их поили, кормили, отогревали и тело и душу.

Похожая ситуация была в Казанском соборе. В одной его части разместился детский сад. В другой - Музей атеизма. Экспозиция во время войны была свернута, но на колоннаде в 1942 году работала выставка, посвященная военно-патриотическим традициям России. Тогда же был открыт доступ к могиле Кутузова.

Нынешний Центральный район в военную пору состоял из трех - Куйбышевского, Смольнинского и Дзержинского. И на всей этой территории действовал только один храм: Спасо-Преображенский собор. Его настоятель, отец Алексей, умер от истощения в декабре 1941 года. Его преемник, отец Павел, тоже был ослаблен голодом, но не позволял себе пропускать ни одной службы. Они были в десять и семнадцать часов. Он даже умудрился убедить городское начальство выдавать церкви муку для изготовления крошечных просфор. Чтобы не тратить силы на дорогу, отец Павел жил в подвале храма, там же было устроено бомбоубежище на пятьсот человек. Здесь дежурила медсестра из прихожан, которая оказывала помощь раненым.

«Не пшеном» единым…

В первые месяцы войны, когда бомбили часто и подолгу, Дмитрий Шостакович переселился с Петроградки в здание консерватории. В перерывах между дежурствами на крыше композитор садился за рояль и работал. Так были написаны первые части знаменитой Седьмой симфонии. Дописывал ее Шостакович уже в эвакуации, а 5 марта 1942 года она прозвучала в Куйбышеве в исполнении государственного симфонического оркестра СССР.

Услышав трансляцию Седьмой симфонии, руководитель художественного вещания Ленинградского радио Яков Бабушкин загорелся идеей сыграть ее в осажденном городе. Он обратился в управление по делам искусств, там его поддержали:

- Будем поднимать, к сожалению, не пшеном!

Запросили у Шостаковича партитуру. Она еще не была издана, приходилось копировать от руки. К тому времени уже было немало оркестров, желающих получить ноты, но родному городу, которому он посвятил свое творение, композитор отослал их вне очереди. Летчик Василий Литвинов доставил из Москвы на аэродром в Сосновке объемистый портфель.

- Я не знал, что в портфеле, - признался он позже. - Думал, документы, а оказалось - музыка!

Но получить партитуру - это полдела. Нужно ее сыграть. В оркестре Ленинградского радиокомитета к январю 1942 года оставались всего пятнадцать человек. Остальные умерли. В марте дирижер Карл Элиасберг дал объявление по радио. На него откликнулись музыканты-пенсионеры, студенты консерватории, люди, окончившие музыкальные училища. И 30 марта состоялась первая репетиция обновленного оркестра. Флейтиста Телятника привезли на нее на саночках, а гобоист Шах сумел подняться лишь на второй этаж. Его коллеги были настолько обессилены, что не могли помочь.

- Не только мы стали дистрофиками, но и наши инструменты стали дистрофиками, - вспоминает гобоистка Ксения Матус.

Трудно поверить, но 5 апреля этот разношерстный состав дал премьеру в Александринке! И это был не отдельный концерт, а начало цикла. Причем репертуар был разный, и постепенно он усложнялся. К маю оркестр мог уже справиться и со сложной Седьмой симфонией. Но… не хватало музыкантов. Их было около сорока, а нужно было восемьдесят. Элиасберг обратился в Политуправление.

- Кончим воевать, тогда пойдем играть! - отрезал генерал Холостов.

К счастью, его удалось убедить. И с фронта были отозваны несколько духовиков и ударников, еще несколько человек откомандировали из Ленинградского гарнизонного оркестра. Музыкантам было назначено дополнительное питание в столовой без вырезки талонов.

Но, чтобы симфония могла прозвучать, нужны были не только музыкальные инструменты, партитура и оркестр, но и... зенитки. За несколько часов до премьеры началась операция «Шквал». Батареи 42-й армии подавили вражескую артиллерию, не дав ей возможности сорвать премьеру.

- Мы для вас сегодня славно поработали! - сказал перед спектаклем генерал Леонид Говоров, командовавший тогда Ленинградским фронтом.

И вот 9 августа 1942 года в Большом зале Ленинградской филармонии прозвучала Седьмая симфония. Полный зал народу, дирижер во фраке и даже букет цветов, словно это не война, а самый обычный мирный день. Эти садовые цветы вручила Элиасбергу старшеклассница Люба Шнитникова. В букете была записка: «Карлу Ильичу с признательностью за сохранение и исполнение симфонической музыки в осажденном городе».

Симфонию сыграли еще пять раз, а потом прикомандированным музыкантам пришлось вернуться на фронт. Но основной состав оркестра продолжал давать концерты и выступать на радио - музыка в городе больше не смолкала.

БЛОКАДНЫЕ АДРЕСА

Дом 7 по улице Рубинштейна - здесь жила Ольга Берггольц. Ее голос, раздававшийся из репродукторов в блокадном Ленинграде, разбивал мертвую тишину. Он нес поддержку и утешение. А ее стихи давали силы жить дальше.

Дом 50/52 по Суворовскому проспекту - здесь располагался эвакогоспиталь. 19 сентября 1941 года в него попало несколько зажигательных и фугасная бомба. Здание было пробито от крыши до подвала, в нем начался сильнейший пожар. Погибли около четырехсот человек - раненые, медсестры, врачи.

Дом 15 по Невскому проспекту - в годы блокады здесь работал кинотеатр «Баррикада». Лида Никифорова, которой во время войны было двенадцать лет, вспоминает, как смотрела здесь комедию «Антон Иванович сердится»:

- Это была премьера. В зале температура, как на улице. Люди во время сеанса топали ногами и хлопали руками, чтобы согреться. Но смеялись!

Дом 65 по Невскому проспекту - здесь находился комиссионный магазин. Люди стояли в длинной очереди, чтобы сдать вещи и получить немного денег. За кожаные сапоги можно было выручить восемьсот рублей. На эти деньги на Мальцевском рынке можно было купить пять коробков спичек.

Дом 39 по Невскому проспекту - Дворец пионеров. В фашистских картах он значился, как подлежащий уничтожению объект № 192 и назывался «дворец маленьких большевиков».

3 июля 1942 года здесь состоялся выпускной бал для всех выпускников. А в 1943 году прошла городская олимпиада детского творчества. Дворец жил - дети, как в мирное время, ходили в кружки и на концерты. А после них обычно устраивались танцы.

- Танцевали вальс, танго, фокстрот под живую музыку, - вспоминает Нина Сигал, которой в блокаду было двенадцать лет. - Мальчишек было мало, поэтому мы становились «шерочка с машерочкой».

Дом 10 по Лиговскому проспекту - здесь размещался в войну стационар для работников транспорта. Если бы не врачи этого стационара, которые буквально вытаскивали людей с того света, то не зазвенели бы по городу весной 1942 года блокадные трамваи.

Дом 27 по Итальянской улице - до войны здесь находился кинотеатр «Колосс». В блокаду он закрылся, огромные окна первого этажа заложили мешками с песком и зашили досками. Из этого дома звучали сводки Совинформбюро, репортажи с Ленинградского и Волховского фронтов, а еще стихи, радиоспектакли. С тех пор это здание так и называют - Дом радио.

ИХ ИМЕНАМИ НАЗВАНЫ

Переулок Ульяны Громовой. Когда началась война, Ульяна училась в десятом классе в Луганской области (Украина). Эвакуироваться она не смогла, потому что не на кого было оставить больную мать. Когда ее родной поселок Первомайка оккупировали фашисты, девушка стала одним из организаторов группы «Молодая гвардия» для борьбы с врагами. Она принимала участие в подготовке боевых операций, распространяла листовки, собирала медикаменты, вела агитацию среди населения, призывая срывать планы оккупантов по поставкам продуктов, по вербовке молодежи в Германию. Накануне 25-й годовщины революции вместе с Анатолием Поповым Ульяна вывесила красный флаг на трубе шахты.

В январе 1943 года Ульяну арестовали, пытали и 16 января казнили. На теле девушки гестаповцы вырезали пятиконечную звезду и сбросили в шахту.

Улица Ивана Черняховского. Он родился на Украине. Учился в Ленинграде в Военно-технической академии. В начале войны командовал 28-й танковой дивизией в Прибалтике. Потом восемнадцатым танковым корпусом на Воронежском фронте, а еще позже - шестидесятой армией. С ней он участвовал в Курской битве, форсировании Днестра и Днепра и многих других важнейших операциях. Командовал третьим Белорусским фронтом. Был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Герой Советского Союза. В 1944 году стал самым молодым командующим фронтом и генералом армии - ему всего 38 лет. 18 февраля 1945 года он был ранен осколком снаряда и в тот же день умер.

Улица Константина Заслонова. Перед войной Заслонов был начальником паровозного депо станции Орша. Успел эвакуироваться при подходе немцев, но уже в октябре попросил отправить его в тыл врага в составе группы железнодорожников. Его партизанский псевдоним Дядя Костя. Подпольная группа Заслонова за три месяца подорвала 93 немецких паровоза. Они применяли мины, замаскированные под каменный уголь. Из-за угрозы ареста в марте 1942 года Заслонов с группой покинул Оршу и организовал партизанский отряд, который провел ряд успешных боевых рейдов в районе Витебска и Смоленска. 13 ноября 1942 года Константин Заслонов геройски погиб в бою с карательным отрядом у деревни Куповать.

Переулок Сергея Тюленина. После окончания восьмилетки Сергей работал на шахте Краснодона. После оккупации осенью 1942 года он стал членом штаба и начальником боевой группы «Молодой гвардии». Кстати, это он придумал для организации такое название. Сергей участвовал в распространении листовок, сборе оружия, боеприпасов, взрывчатки. В ночь на 6 декабря он с товарищами поджог биржу труда и таким образом избавил две тысячи молодых краснодонцев от угона в Германию. 27 января 1943 года Тюленин был арестован оккупационными властями и после жестоких пыток 31 января расстрелян. Его тело сбросили в шурф шахты № 5.